1 марта в этом году – завершающий день Масленой недели.
Как мифологический персонаж Масленица символизировала зиму и смерть. Как пишет Культура.рф, чучело Масленицы – огромную соломенную бабу – в начале Масленой недели встречали с величальными песнями, возили в санях, катали с горок. В последний день праздника, Прощеное воскресенье, Масленицу провожали: хоронили или сжигали. Нередко этот обряд проходил вообще без какого-либо чучела. Например, в Пошехонском уезде Ярославской губернии в течение всей Масленой недели народ собирал дрова для гигантского костра, это и называлось «сжечь Масленицу».
В некоторых местах через «прощальный» костер прыгали, в других – сжигали весь собранный в деревне мусор или бросали в костер блины, масло и прочую скоромную пищу. Уголь и пепел от масленичного костра зарывали в снег или развеивали над полем. Считалось, что так земля быстрее прогреется и лучше родит.
Прощеное было и последним днем катаний на санях по городам и деревням. Именно в этот день устраивали самые большие санные «съезды». Однако все гулянье, как по команде, заканчивалось с первым ударом церковного колокола к вечерне.
А что касается самого обряда прощения, то вот как вспоминает его Иван Шмелев в своих детских воспоминаниях – повести «Лето Господне»:
«…Поздний вечер. Заговелись перед Постом. Завтра будет печальный звон. Завтра – «Господи и Владыко живота моего…» – будет. Сегодня «прощеный день», и будем просить прощенья: сперва у родных, потом у прислуг, у дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет в «темненькой», и у той надо просить прощенья. Идти к Гришке и поклониться в ноги? Недавно я расколол лопату, и он сердился. А вдруг он возьмет и скажет – «не прощаю!»?
Падаем друг дружке в ноги. Немножко смешно и стыдно, но после делается легко, будто грехи очистились.
Мы сидим в столовой и после ужина доедаем орешки и пастилу, чтобы уже ничего не осталось на Чистый Понедельник. Стукает дверь из кухни, кто-то лезет по лестнице, тычется головою в дверь. Это Василь-Василич, взъерошенный, с напухшими глазами, в расстегнутой жилетке, в розовой под ней рубахе. Он громко падает на колени и стукается лбом в пол.
– Простите, Христа ради… для праздничка… – возит он языком и бухается опять. – Справили маслену… нагрешили… завтра в пять часов… как стеклышко… будь-п-койны-с!..
– Ступай, проспись. Бог простит!.. – говорит отец. – И нас прости, и ступай.
– И про… щаю!.. всех прощаю, как Господь… Исус Христос… велено прощать!.. – он присаживается на пятки и щупает на себе жилетку. – По-божьи… все должны прощать… И все деньги ваши… до копейки!.. вся выручка, записано у меня… до гро-шика… простите, Христа ради!..
Его поднимают и спроваживают в кухню. Нельзя сердиться – прощеный день.
Помолившись Богу, я подлезаю под ситцевую занавеску у окошка и открываю форточку. Слушаю, как тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает сыро ветром. Слышно, как капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, как будто?.. Прорывается где-то вскрик, неясно. И опять тишина, глухая. Вот она, тишина Поста. Печальные дни его наступают в молчаньи, под унылое бульканье капели».
