Эти пейзажи океана потом долго снятся в Москве. / Юрий Лепский
Юрий Лепский: Владивосток по отношению к москвичам живет в будущем
Это течение света над страной, как течение Амура, рождает ветер времени. А память, освеженная этим ветерком, позволяет человеку мгновенно превращать будущее в прошлое — публикует наш информационный партнёр «Российская газета».
Ни одной из европейских стран не дано это пережить или хотя бы почувствовать. Возможно потому, что они, утонувшие в собственной истории, лишены феномена российской географии, этого колоссально протяженного пространства, на котором свет и время творят свои чудеса.
Осенью 1972 года я впервые летел в чреве четырехмоторного ИЛ-18 на Дальний Восток. После окончания факультета журналистики добился распределения в Хабаровск, в газету «Молодой дальневосточник». Через четыре часа полета за бортом наступила ночь, а еще через пять часов в иллюминаторе возникла удивительная картина предрассветного неба, тот самый край Света, лимонно-оранжево-синяя гамма, которая у замечательного писателя Олега Куваева была знаком знаменитой «Территории». Восемь лет я счастливо работал на этой земле, покуда родная «Комсомолка» не призвала меня на свой этаж. И вот много лет спустя я снова лечу туда, вверх по течению времени.
Но на этот раз во Владивосток, на остров Русский, где будет встреча со студентами факультета журналистики Дальневосточного федерального университета. Все повторилось вновь: и быстро наступившая ночь, и рассветная заря в иллюминаторе, и откровенные разговоры о профессии в великолепном кампусе университета. Было много вопросов спрашивали и меня, и я. Но запомнился вопрос девушки: «Не было ли у вас причины уйти из профессии?». И в ответ я рассказал вот что.
Однажды зимой в «Молодой дальневосточник» пришел странный человек. Одет он был в драный полушубок, замызганную солдатскую шапку, дырявые валенки и штаны в заплатках. Парень очень волновался и постоянно оглядывался по сторонам. Мы стали разговаривать и уже через несколько минут я понял, с кем имею дело. Передо мной сидел реальный дезертир из конкретной войсковой части. Он сбежал из казармы вместе с девушкой, которая его любила. Четыре месяца они жили в тайге, в самодельном шалаше. Питались, чем могли, добывая нехитрую еду в лесу и в деревенском сельпо, куда Оля (так звали девушку) наведывалась раз в неделю. И вот однажды одна исчезла, покинула его. А он не смог больше жить один. Сдаваться не хотел, понимал, что будет арестован и судим. Решил прийти в редакцию, полагая, что тут его выслушают и не арестуют. Он просил найти Олю. К концу дня договорились так: я буду искать Олю, если он сам придет в военную прокуратуру с повинной. Сказано — сделано. Парень сдался, а Олю я нашел примерно через неделю в Тюмени. Полетел туда в командировку, встретился с ней, выслушал ее рассказ и потом написал обо всем этом материал для газеты. Впрочем, я написал и еще кое-что: письмо выдающемуся журналисту «Комсомолки» Валерию Аграновскому, с которым был знаком, поскольку защищал о нем диплом. Я просил у него совета, поскольку впервые столкнулся со столь необычной ситуацией.
Очень быстро выяснилось, что напечатать материал без разрешения военного цензора невозможно. Так я оказался в солидном кабинете, где за огромным столом в кресле сидел улыбчивый подполковник. Он принял мой материал и предложил зайти на следующий день. Я зашел. Подполковник по-прежнему улыбался. Он вернул мне мой машинописный текст и весело сказал громким баритоном: «Ну, ты, парень, даешь! Это нельзя печатать! Почему? А ты не знаешь? Да потому, что в советской армии нет и не может быть дезертиров! Ты понял? Все, что ты тут накалякал — это клевета на наши вооруженные силы!».
Я пришел домой и впервые в жизни подумал о том, что стоило бы поискать другую работу. Но через день в моем почтовом ящике оказалось письмо от Валерия Аграновского. Он писал: «Дорогой Юра, конечно же этот материал вряд ли будет опубликован. Но хороши бы мы были, если бы писали только то, что может быть напечатано! Пишите! И помните: не только мы пишем наши тексты, но и наши тексты пишут нас, воспитывают наше чувство собственного достоинства…».
Прошли годы. Цензуру отменили, веселых цензоров распустили. Теперь цензором становился каждый из нас, согласуя написанное с собственной совестью и представлением о человеческом достоинстве. И в этом смысле, слава богу, мне не стыдно кое-что вспомнить. Например, замечательную публикацию «Российской газеты» «Антигосударственная тайна» о реальных причинах и реальных виновниках трагической гибели подлодки «Курск». Совести, отваги, человеческого достоинства хватило и у корреспондента моей газеты, и у моего главного редактора.
Когда мы прощались с замечательными ребятами на факультете журналистики, я спросил их, согласны ли они с тем, что написал мне Валерий Аграновский? Согласны были все.
…Четвертый день после возвращения с Дальнего Востока просыпаюсь в пять утра. Это мои биологические часы уносят меня вверх по течению, туда, где начинаются Вода, Земля, Свет и Время…
Юрий Лепский
